Декабрь 2025 года. За окном третья военная зима — самая тёмная, вязкая и изматывающая. Ленты новостей сегодня похожи на бесконечный парад бессмысленности: очередные «исторические» заявления из Кремля, судорожные попытки Запада нащупать переговорный трек и ежедневные сводки с фронта, где линия соприкосновения дрожит, но не рвётся. Мы устали искать логику там, где её нет. Третий год подряд мы пытаемся разгадать стратегический замысел Путина, рисуем стрелки на картах, анализируем его психотип, ищем скрытые сигналы в рассадке гостей за длинным столом. Но правда, которую сегодня приходится принять, холодна и неприятна: никакого великого замысла не существует. Мы имеем дело не с гроссмейстером, просчитывающим ходы на десятилетия вперёд, а с перепуганным тактиком средней руки, который вообще не умеет думать вдолгую.

События последних недель лишь подчёркивают это. Российский бюджет — не документ развития, а предсмертная расписка. Триллионы заливаются в войну, медицина и образование вырезаются не потому, что готовится рывок, а потому, что система не знает, как остановиться. Это классическая ловушка тактического мышления. Власть спецслужбиста — это власть рук, а не головы. Руки умеют хватать, душить, ломать, но они не умеют проектировать будущее. За четверть века Путин решал только сиюминутные задачи, реагируя на страх: приструнить олигархов, задавить Чечню, испугаться Майдана, отжать Крым. Каждое решение было рефлексом, а не шагом к цели. В итоге он спускался по лестнице тактических компромиссов всё ниже и ниже и внезапно обнаружил себя в подвале без выхода, где дверь уже захлопнулась.

Но самый страшный вывод не в фигуре Путина как таковой. Он лишь функция. Иллюзия, что достаточно убрать конкретного человека, чтобы морок рассеялся и Россия стала «нормальным соседом», опасна и губительна. Россия — это не страна в европейском смысле, а самовоспроизводящаяся матрица, пост-Ордынское государство, работающее на одной и той же операционной системе со времён средневековья. Эта система умеет обеспечивать сверхпрочность власти ценой остановки развития. Она архаична и неконкурентоспособна в XXI веке, но при этом поразительно устойчива. В кризис она не ищет компромиссов — она окукливается. Социальные лифты заварены, ключевые позиции заняты детьми номенклатуры, а для обычного человека выбор сводится к нищете или окопу. И это не сбой, а встроенная функция.

Война стала для этой системы универсальным растворителем ответственности. Она списывает экономические провалы, цементирует вертикаль, позволяет объявить любого недовольного предателем. Запад продолжает ждать, когда холодильник победит телевизор, но архаичная модель устойчива именно к примитивизации. Ей не нужны высокие технологии — ей нужно подчинение. Чем беднее население, тем проще превратить смерть в социальный лифт. Так появился рынок смерти, где деградация монетизируется, а гибель становится самым доходным бизнесом для депрессивных регионов.

Сегодня система вошла в стадию автоканнибализма. Она пожирает собственных детей, деньги и будущее ради продления агонии. Мир для неё страшнее поражения, потому что мир потребует ответов, конкуренции и выхода на свет, где становятся видны уродливые анахронизмы. Поэтому война будет продолжаться до тех пор, пока есть хоть один ресурс, который можно сжечь. Вертикаль при этом теряет управляемость: регионы замерзают, трубы рвутся, инфраструктура рассыпается, потому что все силы и деньги утягивает фронт. Ручное управление больше не работает, а система, заточенная на войну, начинает пожирать собственный тыл.

Внутренний разлом проходит и по головам. Возвращаются люди, для которых насилие стало нормой, и они сталкиваются с реальностью, где их места давно заняты сытыми наследниками элит. Это классическая революционная ситуация, когда окопная правда неизбежно сталкивается с ресторанной столицей. Экономика же балансирует на грани: ставка душит всё, кроме военного сектора, технологии упрощаются, зависимость от Китая растёт, а «энергетическая сверхдержава» превращается в сырьевой придаток, торгующий ниже себестоимости ради пополнения бюджета войны.

В итоге Путин оказался в цугцванге. Любой ход ухудшает положение. Остановить войну — значит признать поражение и потерять легитимность. Продолжать в прежнем темпе — значит столкнуться с исчерпанием ресурсов. Тотальная мобилизация грозит социальным взрывом, без неё фронт рискует посыпаться. Система замерла, и в этой паузе слышен треск фундамента.

Сценариев будущего у России фактически два, и оба катастрофичны. Либо северокорейский вариант с полным закрытием и медленным гниением под коллективным аватаром диктатуры, либо смута — война всех против всех, когда вертикаль рухнет под тяжестью собственных противоречий. Никакой быстрой демократизации не будет: экзамен на гражданскую зрелость провален, и пересдача предстоит в самой жёсткой форме.

Для Украины из этого следует жёсткий вывод. Ждать краха соседа и надеяться на чудо — роскошь, которой у нас нет. Их распад может занять годы и десятилетия. Наша стратегия — не зеркало их безумия, а асимметричный ответ. Если рядом вечный агрессивный мордор, значит, нужно строить стену — военную, ментальную, технологическую. Не пытаться перевоспитать матрицу, а сделать цену любой агрессии несовместимой с её выживанием. История — это инструкция по технике безопасности, и главный её урок прост: с этой империей нельзя сосуществовать без силы.

Мы сдаём экзамен на право существовать. Цена за него чудовищна, но права на провал у нас нет. Наше государство должно стать полным антиподом их архаики — свободным, гибким, технологичным и злым. Матрица ломается не тогда, когда в ней садятся батарейки, а когда появляется сбой, который отказывается играть по её правилам. И пока мы стоим, их проект обречён.